За
Одером, наши войска ждали серьезнейшие испытания. Большую проблему для
наступающих создавал сам природный ландшафт, который противник – надо отдать
ему должное – использовал с максимальной для себя пользой. Из воспоминаний Ф.
М. Зинченко: «Еще во время рекогносцировки, которую проводил накануне
переброски дивизии на плацдарм генерал Шатилов, все мы обратили внимание на
местность, по которой предстояло наступать. Это был низменный, ровный как стол
луг, тянувшийся километров на 15, с едва заметным понижением перед Кунерсдорфом
– первым крупным населенным пунктом на нашем направлении, имевшим на карте
отметку 4,8. К тому же весь район изрезан густой сетью водоотводных каналов»
О
том, что было дальше – за первой, второй и третьей линией гитлеровской обороны,
полковник Зинченко, конечно, имел весьма приблизительное представление. Не его
это был уровень. Точно об этом знал командующий фронтом, Генштаб, Ставка. А
более всего тот, кто вообще все знал обо всем – лично товарищ Сталин. По поводу
большой прочности последнего, самого мощного барьера, который стоял теперь перед
Красной Армией на пути к Победе, Сталин имел возможность судить вполне
объективно на четвертый год войны. И. Сталин без особых затруднений читал
армейские карты, достаточно уверенно ориентировался в штабных расчетах по той
или иной операции, вполне профессионально судил по поводу правильности
поставленных задач и средств их обеспечения. Так что никаких иллюзий
относительно «легкой прогулки» на Берлин у него не было. Согласно
представленным наземной и воздушной разведкой данным, за Одером на протяжении
нескольких десятков километров до Берлина раскинулась мощная оборонительная
система. Все естественные водные препятствия – реки, озера, каналы – гитлеровцы
включили в общую систему обороны. Все высоты, холмы и лесные массивы превратили
в опорные узлы сопротивления, окружив их минными полями, ощетинив надолбами и
проволочными заграждениями. Здания в населенных пунктах, имевшие в своем
большинстве прочные каменные стены, приспособили для оборудования мощных огневых
точек. На оттисках аэрофотосъемки хорошо просматривалось, как все эти
сооружения выстраивались в три прикрывавших германскую столицу кольцевых
обвода: внешний (в 25—40 км от города), внутренний и центральный. На этих
рубежах разместились четыре армии численностью до миллиона человек, около 10
тыс. орудий и минометов, полторы тысячи танков и самоходок, свыше трех тысяч
самолетов воздушного прикрытия.
Сам
Берлин по существу был превращен в гигантский укрепрайон, гарнизон которого
располагал всем необходимым, чтобы успешно вести затяжные уличные бои…
Уже
разработанный Генштабом и утвержденный Верховным Главнокомандующим план
завершающей войну Берлинской операции должен был смести эту «крепость» с лица
земли. Окружение – вот что было изюминкой этого плана. Согласно указаниям
Ставки, войска 1-го Украинского фронта под командованием Конева наносили удар
по Берлину с юго-востока. Одновременно соединения 1-го Белорусского фронта
маршала Жукова и прежде всего – два его ударных бронированных «кулака» (1-я и
2-я Гвардейские танковые армии) должны были развить успех с обходом Берлина с
севера. При такой мощи, да еще с подключением соединений 2-го Белорусского
фронта под командованием маршала К. Рокоссовского Красная Армия имела все шансы
прорвать оборону противника по рекам Одеру и Нейсе. А затем, развивая
наступление в глубину, окружить основную группировку немецких войск на
берлинском направлении, расчленить ее и полностью уничтожить по частям. Точно
такая же участь ждала гарнизон и самого Берлина. Для этого фронтовым
соединениям Жукова предписывалось пробиться по менее укрепленным районам
севернее германской столицы и охватить Берлин со стороны его западных окраин.
Далее Красной Армии оставалось выполнить маневр, который осенью 1941 г . под Москвой
оказался не по силам вермахту: развернув часть войск на восток, совместно с
наносящими на город удар с юга частями 1-го Украинского фронта сомкнуть клещи.
А затем – или принимать капитуляцию, или, в случае отказа, взяться без лишней
спешки методично и основательно перемалывать оказавшийся в окружении гарнизон.
Но Г. Жуков высказался против этого плана.
Г.
Жуков предложил ударить главными силами напрямик и, проломившись через
Зееловские высоты, на плечах противника ворваться в Берлин. Очень уж Г. Жукова
не устраивало «окружить» и «совместно с 1-м Украинским».
Ведь
«окружить» – еще не «взять». А брать вместе с маршалом Коневым – значит, и
славу с ним делить…
Потери
при жуковском варианте, конечно же, вырастали в разы. Но когда данное
обстоятельство останавливало Жукова? Да и такими уж и большими будут эти потери, если у
того же Жукова общее превосходство над противником в 3—4 раза при норме 1,5?
Главное – не тянуть.
Самое краткое расстояние между двумя точками, как известно, прямая. По этой
прямой войска Жукова быстрее пробьются к Берлину.
Поздней
ночью 29 марта 1945 г
., зная, что командующий 1-м Белорусским фронтом еще утром по вызову Ставки
прибыл со своим планом в Москву, Сталин вызвал его и начальника Генерального
штаба А. Антонова к себе в кремлевский кабинет. Получив от последнего подтверждение,
что войска Рокоссовского все еще заняты добиванием противника в районе Данцинг
– Гдыня, Сталин объявил о своем решении начать берлинскую операцию, не
дожидаясь подхода соединений 2-го Белорусского фронта. И с корректировкой плана
Ставки в соответствии с предложениями Г. Жукова. Уже на следующий день А. И.
Антонов познакомил Жукова с проектом стратегического плана Берлинской операции,
куда полностью был включен план наступления 1-го Белорусского фронта.
Так
была окончательно решена судьба последней грандиозной битвы Великой
Отечественной войны.
Старт
Берлинской операции был дан в три часа ночи (в пять по Москве) 16 апреля 1945
года.
Потом
на многие годы вперед – в газетных публикациях, книгах, на киноэкране вся
операция и особенно ее действительно мощная огневая увертюра преподносились
исключительно в превосходных, даже былинных тонах. Сначала 143 скрытно
развернутых прожекторных установки внезапно высветили передний край немцев. И
почти тут же залпы 9000 орудий, минометов, более 1500 установок реактивных
снарядов М-13 и М-31, от которых по всему Кюстринскому плацдарму заходила земля
под ногами. Через 25 минут атака – танковые колонны (на один километр фронта
приходилось в среднем 30 танков и самоходных артиллерийских установок), могучее
многотысячное «ура» наступающей матушки пехоты…
Все
это, конечно, было. Да только не совсем так, как десятилетиями преподносили нам
школьные учебники и военно-патриотическая беллетристика. Полную же правду на
долгие годы прибили штампом «совершенно секретно» и упрятали в архив. Лишив тем
самым ценнейшего, оплаченного потом и кровью полководческого знания сразу
несколько следующих командирских поколений. Что уж говорить про широкую
публику!
А
надолго засекреченная историческая правда между тем лежала очень близко – всего
в паре сотен суток после Победы. В феврале и апреле 1946 г . под Берлином
состоялись две военно-научные конференции, в работе которых принял участие
почти весь высший командный состав фронтов, задействованных в Берлинской
наступательной операции. Здесь, в своем узком профессиональном кругу и, как
говорится, «по горячим следам», состоялся откровенный и обстоятельный разговор,
многое расставивший по своим местам.
Ну
сколько, например, было писано-переписано о новаторском и в высшей степени
эффективном использовании мощного, в 14 миллионов свечей, «светового занавеса».
И позиции-то врага они «замечательно высветили». И противника «совершенно
ослепили». А уж про его почти «полную деморализацию» и поминать нечего:
попробуйте найти публикацию о начале Берлинской операции, в которой бы первый
абзац не завершался обязательным «враг был ошеломлен!».
А
вот что по этому поводу сказал на конференции 1946 г . командующий 8-й
Гвардейской армией генерал-полковник В. И. Чуйков: «…Мы отлично знали, что
после 25-минутного артиллерийского налета такой мощности, как было на
плацдарме, ничего нельзя было увидеть… потому что все поле закрывается стеной
пыли, гари и всем, чем хотите. … Я считаю необходимым сказать то, что было, что
прожекторные роты (понесли) потери, сожгли много свечей, но реальной помощи
войска от этого не получили» Многие командиры, обнаружив, что освещенные сзади силуэты их
наступающих солдат были хорошей мишенью, обращались к командованию с просьбой
выключить «иллюминацию». Однако все эти просьбы были отклонены Жуковым.
Теперь
о катастрофических для немецкой обороны артподготовках и бомбовых ударах.
Плотность советской артиллерии была колоссальной: на участках прорыва – до 300
стволов на 1 км
. И все это при полном превосходстве советских ВВС. В последних боях Люфтваффе
уже ничего не могли им противопоставить. Тем удивительнее, что беспрецедентно
мощный авиа– и артналет в увертюре операции вражескую оборону все же
«недодавил». И главной причиной того были навал и спешка. Ведь в распоряжении
Жукова находились 11 армий и многочисленные резервы 1-го Белорусского фронта.
При этом участки прорыва общевойсковой армии составляли лишь 4—7 км, корпуса
2—3, дивизии 1—2, которые к тому же при вводе вторых эшелонов еще более
сужались. Всей этой невероятной силище противостояла хоть и крепко зарывшаяся в
землю, но всего одна 9-я армия генерала Т. Буссе. При той сокрушительной
ударной мощи, которой располагал маршал Жуков, оборона противника была
обречена. Ее блокирование и уничтожение были лишь вопросом времени. Но Жуков
очень спешил. И потому предпочитал форсировать события. В своем стремлении как
можно быстрее смять, подавить противника он начал с того, что на самом первом
этапе наступления счел возможным сократить продолжительность артподготовки в
среднем с 30 до 20—25 минут.
Ну
какой, казалось, пустяк: подумаешь, пять или там десять минут!
Но
именно эта и другие подобные «малости», как частное отражение принципиальной
маршальской подмены принципа «больше огня – меньше потери» лозунгом «любой
ценой», сыграли в дальнейшем однозначно негативную роль.
Конечно,
потом, уже по завершении операции, начальник тыла 1-го Белорусского фронта
генерал-лейтенант Н. А. Антипенко мог с гордостью докладывать, что в условиях
«ударного наступления по-жуковски» фронт сэкономил (?!) к концу военных действий
много артиллерийских снарядов.
На
болотистой, изрезанной каналами пойме Одера дорог для танков было мало. А их на
махоньком участке всего в 10
км «скучилось» до 1000 единиц. В этой толкотне история с
обрывом связи в 136-й артбригаде повторилась и на других участках. Так еще до
ввода танковых армий Чуйков начал выдвигать свою артиллерию.
«Возникла
неописуемая неразбериха. Различные рода войск мешали и даже парализовали друг
друга. Танкисты буквально продирались по дорогам, уже занятым Чуйковым. Генерал
умолял Жукова внести коррективы. Но тот обычно своих приказов не отменял…
Зато
противник, так и не «додавленный» мощной артиллерийско-авиационной увертюрой,
действовал эффективно, с умом. В первые часы наступления – как, впрочем, и в
последующие дни – после мощных артналетов и последующих атак немцы довольно
быстро приходили в себя. По определению все того же В. Чуйкова, противник
«отводил свои разбитые войска перекатами, подставляя нам свежие резервы на
новых позициях»
Любопытно
все же обнаруживать почти полное сходство впечатлений и оценок одного и того же
события у совершенно разноуровневых его участников – крупного военачальника и
младшего командира, непосредственного участника сражения.
В
ночь на 16 апреля 1945 г
. старший лейтенант В. Чернышев получил приказ выдвинуться со своими
разведчиками к небольшой деревеньке, приткнувшейся к краю болотистой приречной
низины на левом берегу Одера. Здесь он стал свидетелем эпического начала
операции и первых часов ее развития. «Когда артподготовка завершилась, –
вспоминает Чернышев, – я, получив новое задание, отправился с группой
вперед, вместе с наступающей пехотой.
Однако
очень скоро ее сравнительно беспрепятственный двухкилометровый бросок внезапно
застопорился у самого подножия Зееловских высот. А все потому, что
заблаговременно выведенные из-под убийственного артвала на второй рубеж
немецкие части встретили наши наступающие шеренги исключительно плотным огнем.
Укрыться от этого летящего сверху «свинцового дождя» практически было негде:
ноги уходили в вязкую болотистую жижу, а при окапывании любое углубление
моментально заполнялось водой…
Выскочившие
впереди нашей пехоты танковые батальоны непосредственной поддержки мало чем
могли ей помочь. Часть была сожжена, другие завязли в болотах и каналах
одерской поймы. А ведь впереди бронетехнику ждали новые, не менее серьезные
испытания – танконепроходимые, по существу, склоны высотой 40—50 метров и
крутизной в 20—30 градусов. Единственно возможные обходные пути по проходам
вдоль шоссе и железнодорожных путей немцы предусмотрительно заминировали,
позаботившись при этом, чтобы все это пространство хорошо простреливалось.
Так
что пробиваться пехоте пришлось долго, трудно, ценой невероятного напряжения
сил и очень больших потерь.
До
сих пор не могу забыть, как по ходу движения натолкнулись на младшего
лейтенанта. Одежда порвана, сам весь в крови. Ребята его перевязать пытаются. А
он вырывается и только одну фразу повторяет: «Все! От всей моей роты один я
остался!»
Объективности
ради, приведу еще одно свидетельство. Принадлежит оно Валерию Петровичу
Блюмфельду – тогда семнадцатилетнему младшему лейтенанту, командиру огневого
взвода 229-го Гвардейского легкоартиллерийского полка. Часть эта в составе 3-й
Гвардейской танковой армии под командованием генерал-майора П. Рыбалко
действовала много южнее, в составе 1-го Украинского фронта.
Но
что характерно: и здесь, оказывается, противник весьма эффективно применил
против нас тактику «подвижной обороны».
Итак,
рассказ бывшего гвардии младшего лейтенанта: «Я, конечно, видел только то, что
было непосредственно перед моими глазами, перед моей пушкой. Так вот: и я, и
мои товарищи в первые же часы сражения столкнулись с тем, что немцам удалось
вывести из-под удара большое количество войск. Получилось, что мы, в общем-то,
молотили по пустым укреплениям. И хотя большинство из этих сооружений мы смели,
но живой силы в дальнейшем у противника оказалось достаточно, чтобы оказать
серьезнейшее сопротивление нашей пехоте и танкам.
Правда,
потом дело пошло веселее. Мы обходили сильно укрепленные пункты и с ходу
врывались в маленькие городки, где, порой даже не отцепляя орудий, одним
автоматно-пулеметным огнем разгоняли какие-то комендантские команды. И
продолжали двигаться вперед… »
Итак, командующий 1-м
Украинским фронтом маршал Конев тоже столкнулся с немецким «перекатом». Но
быстро приспособившись, дальше двинулся не в лоб, а охватами, обходя передовыми
отрядами укрепленные участки и оставляя эти очаги сопротивления для
основательной, «капитальной» обработки войскам второго и третьего эшелонов.
Ну
а как же на 1-м Белорусском?
Располагавший
несравненно большими силами, но загнавший при этом себя в постоянный цейтнот Г.
Жуков эту контригру немцев предпочел проигнорировать. А все потому, что им же
намеченный график стал срываться буквально с первых шагов. Во второй половине
первого дня наступления наша изрядно поредевшая пехота довольно прочно застряла
в низине перед Зееловскими высотами. И тогда, рассчитывая переломить ситуацию,
Жуков пошел «ва-банк». Он отказался от первоначальной идеи ввести бронетехнику
в чистый прорыв. И силы, предназначенные для развития оперативного успеха,
решил применить для прорыва тактической обороны. Вот что по этому поводу на
послевоенном «разборе полетов» сообщил командующий 1-й Гвардейской танковой
армией генерал-полковник М. Катуков: «Когда мы вышли к Зееловским высотам,
развернулись и устремились вперед, все наши попытки успеха не имели. Все, кто
высунулся вперед, моментально горел, потому что на высотах стоял целый
артиллерийский корпус противника, а оборона немцев на Зееловских высотах
сломлена не была…»
Дальнейшие
детали – как его подбитые танки сначала перегородили проезжую часть
единственной среди пойменных болот и насквозь простреливаемой противником
дороги на Зеелов, а потом закупорили и кюветы; как маневрировали командиры
уцелевших машин на крутых зееловских склонах, стараясь вскарабкаться на них
уступом и тем самым неминуемо подставляясь уязвимой бортовой броней, – обо
всем этом командарм распространяться не стал. А лишь подвел печальный для
своего соединения итог первого дня наступления: «…Ведь у меня погибли 8 тыс.
танкистов, 4 командира бригад, 22 комбата, несколько командиров полков, две
сотни танков…»
Не
многовато ли после нанесения по врагу «удара невиданной силы»?
И
все же вторую полосу немецкой обороны после мощнейшей артиллерийской и
авиационной подготовки удалось прорвать. Но только лишь к исходу следующего
дня, то есть 17 апреля. При взятии Зеелова особенно отличился один из корпусов
танковой армии Катукова. Отличился как раз нестандартными, маневренными
действиями. Углядев возможность прорваться по линии железной дороги,
рассекавшей Зееловские высоты километрах в пяти севернее города, командир корпуса
генерал Бабаджанян основными силами отвлек внимание противника, а отдельную
бригаду прямо по железнодорожной насыпи бросил в прорыв, с заходом в тылы
вражеских боевых порядков…
В
этот же день «именинником» стало и другое соединение армии Катукова – приданный
ему танковый корпус под командованием генерала И. Ющука. Впрочем, основную
работу для последнего сделали гвардейцы 2-й танковой армии С. Богданова,
которые вместе с 3-й ударной армией, с входящей в ее состав 150-й дивизией,
наступали гораздо севернее. Чтобы хоть как-то сдержать мощно напиравших
«богдановцев», немцы срочно перебросили им навстречу с соседнего участка
дивизию.
В
результате на какое-то время в сплошной обороне противника образовалась щель.
Вот в эту-то щель и успел вклиниться корпус Ющука…
Нешаблонные
действия танкистов имели, очевидно, важные и далеко идущие положительные
последствия для всей операции. Но для командующего фронтом, явно
рассчитывающего на большее, данный успех был сущей малостью. Ведь шел уже
второй день операции. А решающие события и накал сражения лишь только подходили
к высшей точке. По справедливости, образовавшуюся задержку Г. Жуков должен был
бы записать на свой счет. Ведь по первоначальному плану Ставки ВГК, имея в
распоряжении фронта два мощных «бронированных кулака», он достаточно оперативно
мог решить задачу обхода Берлина с севера, по менее укрепленным районам. Но,
добившись своего от Верховного, маршал эти «кулаки» сам же и «растопырил». По
северному маршруту он направил только одну танковую армию – 2-ю Гвардейскую под
командованием генерал-полковника С. Богданова. Первой же, той самой Гвардейской
М. Катукова, приказал действовать в обход Берлина южнее. Не потому ли, что на
подходе к германской столице она – кроме всего прочего – как бы «подсекала»
дорогу главному жуковскому сопернику – соединениям 1-го Украинского фронта
маршала И. Конева?
Но
до Берлина – даже по прямой, длина которой составляла примерно 60 км , надо было еще дойти.
А пока сила первого танкового удара уже была «ополовинена». В результате сама
по себе мощная, но брошенная на труднопроходимые для техники высоты танковая
армия Катукова с трудом и потерями продиралась сквозь густые боевые порядки
противника, в то время как усилия всей подвижной фронтовой группы разобщились и
ограничились в маневре.
Неужели
Г. Жуков, по всеобщему признанию один из самых выдающихся в годы Великой
Отечественной войны наших военачальников, таких последствий не предвидел?
Да,
конечно, предвидел. Но только отчасти. Иначе не стал бы в 1966 г . (задумку эту маршал
вскрыл 13 августа 1966г. в редакции «Военно-исторического журнала»)
оправдываться, что-де считал: «…чем больше мы втянем резервов противника,
уничтожим их в открытом поле, тем легче удастся взять Берлин».
Лукавил
маршал! И тогда, когда двадцать лет после войны делал это признание. И особенно
весной 45-го, когда отправлял танки и пехоту прямиком в «чистое поле»,
почему-то «украшенное» Зееловскими высотами и тремя поясами мощнейшей обороны.
Гораздо
откровеннее оказался второй по рангу военачальник 1-го Белорусского фронта –
член Военного совета, генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, который все на той же
конференции 1946 г
. честно признал: «Мы знали, что вывод танковых войск на оперативный простор
осуществить будет почти невозможно. Было решено ввести все танковые войска,
чтобы задавить противника массой техники, уничтожить максимум сил и средств
его, деморализовать его и тем самым облегчить задачу взятия Берлина… Да, мы
считались с тем, что придется при этом понести потери в танках, но знали, что
даже если потеряем и половину, то все же еще до 2 тыс. бронеединиц мы введем в
Берлин, и этого будет достаточно, чтобы взять его…»
Конечно,
легких и абсолютно бескровных побед не бывает. Особенно когда большие потери
планируются заранее. Сначала вроде бы «в бронеединицах». А потом, оказывается,
в безвозвратных и санитарных потерях…
Но
ведь и тезис о почти стопроцентной «невозможности вывода танков на оперативный
простор» оказался неверным. Как показал весь дальнейший ход Берлинской
операции, прав был не Жуков, а авторы первоначального плана Ставки. Именно
северные подходы к Берлину оказались наиболее пробиваемыми. Не случайно
двигавшиеся по этому северному обходному направлению танковая армия Богданова,
3-я ударная армия генерала Кузнецова с приданной ей 136-й артбригадой
продвигались к Берлину быстрее других.
К
сожалению, все несомненные успехи, все многочисленные случаи беззаветной
солдатской доблести, героизма и командирской находчивости в массе наступающих
частей и соединений уже никак не могли в полной мере компенсировать коренной
недочет высшего командования.
Более
того, они только оттенили к третьему дню операции очевидное: решение идти
напролом изначально было ошибочным и даже порочным.
Полагаю,
что уж кому-кому, а Г. Жукову это стало понятно первому. Но что-либо коренным
образом изменить он уже не мог. И не потому, что не был способен к
переосмыслению. И даже не потому, что не собирался отказываться от
соперничества с И. Коневым. Все было гораздо серьезнее. Ведь с самого начала,
предложив И. Сталину ускоренный вариант наступления, командующий 1-м Белорусским
фронтом сам сжег за собой все мосты. Теперь им же названные в кремлевских
кабинетах сроки и даты стояли на особом контроле Главковерха. А значит, топором
зависли над головой маршала.
Что
делать? Будучи личностью особого, крутого замеса, Г. Жуков мог на равных
сражаться с любым противником. На любом поле брани. И в любых кабинетах.
Но
только не на кремлевском ковре перед гневными очами Вождя…
Ну
что ж! Не первый и не последний в нашей истории раз: непродуманные решения и
нереальные сроки принимает высшее политическое и военное руководство. А
крайними – с отметкой «неполно соответствующий» – оказываются нижестоящие
командиры и личный состав.
Характерна
в этом отношении директива, которую Г. Жуков разослал «командармам и командирам
всех корпусов 1-го Белорусского фронта» по итогам второго дня наступления.
В
этом документе маршал буквально обрушился на командующих двух своих гвардейских
танковых объединений и их подчиненных.
«Эти
армии, – сурово чеканил Жуков, – второй день действуют неумело и
нерешительно, топчась перед слабым противником. Командарм Катуков и его
командиры корпусов Ющук, Дремов… за ходом боя и за действиями своих войск не
наблюдают, отсиживаясь далеко в тылах (10—12 км). Обстановки эти генералы не
знают и плетутся в хвосте событий…»
И
далее, естественно, «я требую…».
Сегодня,
конечно, интересно читать, что в ряду всего прочего командующий фронтом, за
плечами которого руководство важнейшими операциями Великой Отечественной войны,
требует: «…Всем командармам находиться на НП командиров корпусов, ведущих бой
на главном направлении, а командирам корпусов находиться в бригадах и дивизиях
1-го эшелона на главном направлении. Нахождение в тылу войск категорически
запрещаю…»
Итак,
оказывается, вперед, с шашкой на «броне»!
Перечитываешь
сегодня этот документ и, наткнувшись на дату «18 апреля 1945 года»,
отказываешься верить собственным глазам. Словно писалось это не за две недели
до конца войны и не близ Берлина, а нервно выкрикнуто в разгромном для нас
41-м, на мосту через типично среднерусскую речку Ловать, где зло растерянный
генерал П. Курочкин «учил уму-разуму» палкой по спине только что вышедшего из
боя лейтенанта Н. Иванова…
Но
ведь на этот раз не на шутку разошедшийся военачальник школил не попавшегося
ему под горячую руку лейтенантика, а искушенных в ратном деле, прошедших
славный боевой путь командиров и комкоров.
Взять,
к примеру, того же М. Катукова. Ведь именно он, выходец, между прочим, из
среднего командного звена 1-й Конной Армии, талантливо использовал навыки
маневренной конной атаки в новых, насыщенных бронетехникой условиях. Именно его
4-я танковая бригада за действия во время битвы под Москвой первой в
механизированных частях заслужила звание гвардейской. Именно его армия через
два года внесла неоценимый вклад в успешные действия наших войск в ходе битвы
на Курской дуге.
И
вот теперь опытнейшего командира, дважды Героя Советского Союза, который где бы
ни воевал: на Украине ли, в ходе крупнейших Львовско-Сандомирской,
Висло-Одерской,
Восточно-Померанской
операций – без всяких понуканий сверху и так всегда располагал свой КП в
головном корпусе или даже бригаде, призывали «не отсиживаться в тылу», обвиняли
«в нерешительности и неумелости» «перед слабым»(?!) противником.
А
генерал-полковник С. Богданов? Подло оклеветанный и жестоко репрессированный в 1938 г ., он был выпущен из
тюрьмы только тогда, когда над страной нависли грозные тучи, а засадившие его
за решетку «ворошиловские стрелки» продемонстрировали свою полную
полководческую несостоятельность. Реабилитированный лишь в 1968 г . (т. е., по
существу, посмертно), С. Богданов за годы войны победоносно провел свои
соединения от Москвы до Берлина. Он был дважды удостоен Золотой Звезды Героя
Советского Союза. В 1944 г
. на знамени руководимой им 2-й танковой армии появился гвардейский знак.
Но,
оказывается, и этот испытанный тюрьмой и огнем военачальник, если верить
директиве Г. Жукова, – «нерешительный», «не знающий обстановки» и
«топчущийся перед слабым противником» А между тем и Богданов, и Катуков – эти
два храбрейших, обладающих уникальным полководческим даром генерала, презрев
оскорбительные окрики и понукания, стиснув зубы, упорно торили своими танковыми
колоннами дорогу к Берлину. Именно они вместе с опаленными войной командирами
других родов войск, принимая нестандартные решения и варьируя направления
ударов в сражениях на подступах к Берлину, оперативно более или менее выправили
ситуацию.
Не
хочется думать, что своими задокументированными для истории окриками Г. Жуков
предусмотрительно готовил своих генералов на роль «козлов отпущения», чтобы в
случае чего можно было оправдаться перед тем же Верховным:
«Виноват!
Но что можно сделать с такими недотепами… »
Предполагаю,
что, скорее всего, просто подстегивал, дабы хоть как-то сблизить происходящее с
имеющимся у Сталина графиком. Только вот реальность упорно не хотела
вписываться в планы и желания Г. Жукова.
И
оттого маршал еще более распалялся…
Пример
командира 11-го танкового корпуса И. И. Ющука, который в жуковском ряду
«худших» занял место сразу же за своим шефом – командармом Катуковым, в этом
отношении весьма показателен.
Оба
крайне раздражали командующего фронтом тем, что, получив от него очередную
выволочку, упрямо продолжали следовать проверенному в боях правилу танкистов:
рви везде, где можешь, получил отпор – не «упирайся рогом», не лезь на рожон,
ищи обхода…
Что
с того, что под Зееловом обход у Катукова обозначился на правом фланге, и тот,
приняв на себя тяжелую ответственность, снял корпус Ющука, прикрылся
истребительной артиллерией и двинул в обход Зееловских высот с северо-запада!
Что
толку, что в последующие дни этот маневр позволил 1-й Гвардейской, хоть и с
тяжелыми боями, но все же сделать тот шаг, на который в жуковском окружении
изначально делали ставку – вырваться на оперативный простор?
Г.
Жукову, которому все плохо, что недостаточно быстро, этот очевидный успех –
только соль на рану. Так что он его как бы даже и не заметил.
Зато
очень даже разглядел ночную задержку возле следующего за Зееловом укреппункта –
в районе городка Мюнхеберг.
Катуков
тогда времени на оправдания перед высоким начальством тратить не стал – не до
того было. А вот через год на военно-научной конференции напомнил: «Наступила
ночь, и вот начался кошмар: идут волны наших бомбардировщиков и сгружают свой
груз на мой штаб, на колонны и на боевые порядки… жгут наши танки и транспорт,
убивают людей. (Из-за) этого мы на 4 часа прекратили наступление, которое развивалось
очень успешно»
Напомним
то, о чем, видно, запамятовал командующий фронтом: когда Катуков доложил Жукову
об инциденте, тот просто отмахнулся. И пришлось проблему эту – странно и горько
сегодня о том писать – танкистам решать самим. Как? Да так: взяли и сбили
первого попавшегося налетчика. Оказался самолет «Бостон». Наш, конечно! И
только тогда танкистам поверили. «Правда, пока доказывали, – вспоминает
Катуков, – …у меня штаб горит, окна вылетают. Машина загорелась, снаряды
рвутся в моем бронетранспортере…»Вот так в борьбе с «объективными» и
«субъективными» трудностями велось наше наступление на Берлин.
Велось,
между прочим, все время имея впереди основных сил армии Катукова тот самый 11-й
Гвардейский танковый корпус Ющука, который так лихо трепали с воздуха наши
«сталинские соколы». Между тем, первые тумаки – сначала Ющуку, а потом всему
корпусу достались лично от командующего фронтом еще 18 апреля, когда 11-й
танковый вел тяжелейшие бои в районе Зеелова. Тогда Г. Жуков через голову
командарма Катукова, то есть демонстративно нарушив уставную субординацию,
объявил генерал-полковнику Ющуку «служебное несоответствие». Основание? Да все
то же: «плохо работает», «нерешителен»…
А
между тем как раз с 18 апреля именно его корпус, где нужно маневрируя, где
нужно тараня, неуклонно двигался вперед вдоль железной дороги Берлин – Зеелов,
являющейся как бы горизонтальной осью «Запад—Восток». И, увлекая за собой «в
пелетоне» остальных, в начале третьей декады апреля с ходу завязал бои на
восточных окраинах Берлина.
Казалось,
такой результат мог удовлетворить самого требовательного военачальника. Тем
более, что и в Кремле, похоже, смягчились: запросили список особо отличившихся
частей и соединений для поздравительного приказа Верховного Главнокомандующего
по случаю успешного продвижения к берлинским рубежам. Но, испытав чувство
некоторого облегчения относительно собственной участи, Жуков только повысил
спрос с подчиненных. Успехи таких, как Ющук, суровый маршал и раньше
воспринимал как должное. А уж теперь тем более. Ведь это нисколько не меняло
самого для него «больного»: на шестой день операции наши войска находились там,
где, по его расчетам и обещаниям Сталину, они должны были бы находиться уже «на
второй день ввода в прорыв». Поэтому Г. Жуков сделал все от него зависящее,
чтобы даже само название «11-й Гвардейский танковый корпус» не попало в приказ.
И не «расчесало раны» ни в Кремле, ни в собственной душе.
В
отношении лично себя Ющук подобную «сиятельную» несправедливость еще бы
стерпел. Но тут глубоко обидели его танкистов. И он дерзко, с нарушением
уставной субординации послал комфронтом шифрограмму с заявлением, что подобное
неупоминание «непонятно личному составу корпуса» В ответ Г. Жуков размашисто, карандашом
начертил наискосок по шифрограмме: «Тов. Ющуку. 11ТК действовал плохо, поэтому
он и не упомянут в приказе т. Сталина. Если 11ТК будет действовать плохо и в
дальнейшем, то Вы лично будете заменены более энергичным и требовательным
командиром, а о корпусе не будет сказано ни одного слова. Жуков. 24.04».
«Вот
уж напугал ежа голой жопой!» – так наверняка подумал про себя Ющук. И
постарался побыстрее утопить обиду в круговерти навалившихся на его плечи дел.
«Не
до ордена – была бы Родина! Вот только как ребятам в глаза смотреть?»
К
сожалению, если говорить об управлении – как на начальном этапе берлинской
операции, так и ближе к ее завершению – сверху вниз слишком часто летели
директивы, смысл которых в основном сводился к двум фразам: «вперед» и «любой
ценой».
Как
раз в то время, когда 136-я артбригада вела огонь по германской столице,
командарм 3-й ударной В. Кузнецов получил телеграмму от Жукова, которая
заканчивалась категорическим требованием: утром 21 апреля войскам фронта
ворваться в пределы Большого Берлина. Во исполнение этого приказа армия вела
безостановочное наступление всю ночь. По весьма разумному распоряжению
Кузнецова войска армии не ввязывались во фронтальные бои за населенные пункты и
узлы обороны, а обходили их, двигаясь только вперед. И утром 21 числа, перерезав
окружную Берлинскую автостраду, подошли к северо-восточной окраине города.
Однако ворвавшись на пристрелянные, перегороженные баррикадами берлинские
улицы, танковые группировки столкнулись с весьма серьезной проблемой.
Да,
наши танкисты уже много раз овладевали крупными городами. Но делали это методом
маневра, обхода, вынуждая противника к отступлению или даже бегству.
Здесь
же им пришлось «вытанцовывать» на зажатых городскими постройками площадках, где
ограниченные в маневре тяжелые машины оказались на прицеле у противника. И
стали удобной мишенью для сравнительно нового для нас и весьма эффективного
оружия заброневого действия – их стали в упор расстреливать фаустпатронами
(по-немецки «панцерфауст»).
Казалось,
уже имеющийся в нашей армии богатый опыт подсказывал, что в условиях уличных
боев крупные бронетанковые соединения лучше «размельчить» и передать в
стрелковые батальоны. О том, что в таком штурмовом отряде, усиленном отделением
саперов, батареей орудий среднего калибра для прямой наводки и обязательно
тяжелыми самоходками или ротой танков, воевать и легче, и эффективнее, стало
очевидно уже при первых же огневых контактах на берлинских «плацах» и
«штрассах».
Очевидно,
о таком сберегающем бронетехнику от безнаказанного расстрела «панцерфаустами»
соединении и говорил в своем рапорте командующему 3-й ударной армией
подчиненный ему командир 9-го танкового корпуса И. Кириченко.
Ответная
реакция командарма В. Кузнецова оказалась вполне «жуковской». В своем боевом
распоряжении от 21.04.45 командарм среагировал так: «Вы плохо выполняете не
только мои приказы, но и тов. Жукова. Прикажите командирам бригад возглавить на
головных танках свои бригады и повести их в атаку на Берлин, иначе ни чести, ни
славы своего корпуса Вы не завоюете.
О
«панцерфаустах» будете потом рассказывать детям. Кузнецов»
